?

Log in

Postcards from Istanbul

Стамбул – слово гипнотическое. В русском языке оно существует с XVIII века, будучи результатом контаминации арабской ослышки греческого выражения «Истинполин» (в, к, в сторону города) и собственно османского названия «Исламбол» (исполненный ислама). Так получилось, что ни одно из этих значений, как правило, в голову современного россиянина не приходит. Мы знаем, что Стамбул – столица Турции, которая ассоциируется, в первую очередь, с курортами и тёплым морем, и служит местом отдыха провинциального российского пролетариата, полноценным девяностым субъектом РФ (или же девяносто первым, если учесть последние геополитические путешествия крымской территории), где русскую речь можно услышать чаще, чем на московских улицах.
О, дивная страна мускулистых аниматоров, арам-зам-замов и пузатых отцов громкоголосых семейств! О, обильная земля бесплатных коктейлей, шведских столов и отблесков солнца на лазурных волнах! Когда успел ты стать нам таким родным, волшебный край базарной хитрости и автобусных экскурсий в группах по двадцать человек? Такая Турция уж точно ближе нам и понятнее, нежели древняя Византия, про которую мы знаем только, что приходимся ей отдалёнными наследниками. Однако исходить, по-моему, стоит из того, что кое-что мы всё-таки помним.
Что Турция и Стамбул, как говорят в Одессе, две большие разницы. Что под пятисотлетним слоем османского владычества всё ещё просматриваются очертания некогда великого христианского города. Что, говоря Город, греки и поныне имеют в виду Константинополь, потому что нет на свете иных претендентов на звание великого «Полиса». Что вся средневековая западноевропейская культура была построена на стремлении приблизиться хоть немного к величию последнего осколка Римской империи. Что судьбы и облик русской (да и всей европейской) цивилизации ведут свой отсчёт в древней столице ромеев. Наконец, что Стамбул – это не только Константинополь, как бы нам не хотелось обратного.
Город, который тебе только предстоит для себя открыть, многолик и загадочен. Стамбул стоит на перекрёстке цивилизаций, между Востоком и Западом, между Европой и Азией, в нём наравне соседствуют византийские храмы и османские мечети, современный облик развитого города и беспечная древность старинных развалин. Его улицы полны многонациональными толпами туристов, спешно перебегающих от одной достопримечательности к другой, и малочисленными компаниями местных жителей, сидящих в семейных кафе и размеренно обсуждающих последние новости. Стамбул – город двойственный, ускользающий, удивляющий каждую секунду, и ожидать от него стоит всего, что угодно. Помни, что Босфорский мост – не просто автомобильная связка между двумя континентами, но тонкая грань между двумя мирами, которые сходятся вместе и существуют одновременно только и исключительно в бывшей столице двух некогда величайших империй прошлого, Византийской и Оттоманской.
Турецкость Стамбула видна сразу, несмотря на старания Мустафы Кемаля Ататюрка сделать из своей родины полноценную европейскую страну. Не скрыть южный темперамент, как не скрыть от любопытного туристского взгляда десятки рыбаков, в любую погоду удящих рыбу на Галатском мосту. Стамбульцы научились обращать свои особенности в туристический аттракцион, и часто, заходя на Базар, можно услышать торговцев, яростно предлагающих что-нибудь у них купить уже не по неодолимому зову души, а из репрезентативных соображений. Наш век глобализации и тиражного туризма Стамбул встретил широким восточным гостеприимством и смиренным терпением к ориенталистским стереотипам, но, как мне кажется, не утратил того грустного очарования, которым дышит любой город с богатой историей. И тем самым, вслед за Римом, стал центром главной эмоции современной (да и всякой другой) культуры – тоски по прошлому.
Город, в который ты едешь, сами турки зовут городом печали - «Huzun» (специальное слово, которое стамбулиты придумали, чтобы описать чувство смиренной грусти от потери их городом былого величия). Меланхолия и тоска освещают улицы Стамбула неясным мерцающим светом, повторяя своим маршрутом ушедшие из виду рельефы византийской и османской столицы. О тоске, сопутствующей городу, писал Орхан Памук, она сквозит на чёрно-белых фотографиях «ока Стамбула» Ары Гюлера, в печальном томлении пребывают персонажи почти всех фильмов Нури Бильге Джейлана. Меланхолия живёт в сердцах самих турок, и такой они видят свою столицу, а искусство лишь усугубляет выразительность образа.
Не стоит, однако, слишком верить этой турецкой тоске по былому величию. Тот, кто хоть раз видел Стамбул в солнечную погоду, никогда не забудет того, как ярко, игриво и радостно блестят отсветы солнечных лучей в водах пролива Босфор или как шумят, гремят, переливаются счастливым многоголосьем улицы, площади, парки столицы, которым вторят с неба крики чаек, зорко высматривающих краюху хлеба в руках зазевавшегося туриста. А цвета, какие в Стамбуле необыкновенно яркие цвета! А неожиданно возникающие перед тобой громады мечетей? А извилистые улочки Стамбула, полные коренастых торговцев с улыбающимися морщинами на лбу? А мерный скользящий шорох, с которым паром движется по плоскости воды? А огромные порции турецкой еды? А сумасшедшая планировка жилых строений? А рахат-лукум, а зелёные парки, а, наконец, обильные скопления толстых котиков? Наверное, только сами жители Стамбула неспособны заметить, какой же это радостный, весёлый, праздничный, ликующий, живой, лучезарный, неунывающий, солнечный, искрящийся счастьем город.
Стамбул, как и любой великий город, требует особой оптики восприятия. По нему не стоит гулять, уперевшись взглядом в айфон или завязая в пустячной беседе с попутчиком: слишком велико в нём скопление памятников прошлого, примет истории, отзвуков былого величия. Сотая доля тех событий, которыми славен Стамбул, проложили бы любому городу дорогу в вечность (или повисли бы на нём тяжким грузом несмываемого образа), но город, который тебе только предстоит узнать, понять и почувствовать, уместил в себе сотни лет славы, унижений и невероятных, поражающих воображений историй, которые не повторятся никогда и нигде в другом месте или времени – и всё ещё жив. Город, по улицам которого тебе только предстоит пройтись, наслаждаясь изяществом и разнообразием его застройки и (возможно) страдая от переменчивости приморской погоды, невозможно не оценить с первого взгляда и сложно познать даже после недельного пребывания. Город, в котором ты проведёшь десять счастливых дней своей жизни, удивителен и прекрасен своей искренностью и гостеприимством: кажется, здесь открыты все двери, а каждый человек найдёт что-нибудь себе по душе.
Это город солнца, голубого неба и белоснежных облаков, но это и город хлопчато-белого снега, огромных волн в предштормовом Босфоре и пронизывающего ветра. Это город невозможной радости и затягивающей тоски, город прошлого и город настоящего. Это город воспоминаний. Город контрастов. Город котиков, наконец.
Стамбул – это город, который тебе ещё только предстоит полюбить, и я страшно тебе в этом завидую.

There is a light that never goes out

Я в Москве.
Хожу на пары, гуляю по городу, разбираюсь с бумажными формальностями (универ/военкомат/собес), читаю книжули, изредка тусую, вчера вот пил в честь Ваниного дня рождения в кругу Ваниных друзей (самого Вани, впрочем, не было), сегодня просыпаюсь - новая аватарка. Мне потом рассказали, что это у нас такой флешмоб ближе к двум ночи приключился, а я ещё громко заявлял, что у меня есть gay-friendly фото с Ваньком.
Из мелочей: совершенно раздолбал экран телефона и, кажется, перестал есть майонез.
В Таиланде было круто, в Москве, по ощущениям, может быть не хуже.
Ванёк вот предлагает на следующей неделе, в пятницу сгонять на турслёт, а в выходные мне ещё предстоит тусня в избирательной комиссии ол дэй лонг.
Такие дела.
Дни мои куда-то уплывают, утекают, как будто всем моим делам и желаниям тесно внутри моей одной-единственной жизни. Или, может, просто жизнь моя нынче такая крохотная и сонная.
Съездил вот сегодня в ИКЕЮ (приобретено: стол, чёрно-коричневый - 1 шт.; лампа настольная, чёрная - 1 шт.; плед, шерстяной, чёрный - 1 шт.; полотенце, полосатое, разноцветное - 1 шт.) и, как обычно это бывает, вдруг понял, какую я себе хочу идеальную комнату. Не идеальную, конечно, а просто по душе, и не то чтобы понял, а, скорее, выбрал цветовое решение - что, конечно, полдела.
В общем, комната моя должна быть чёрно-белой. Чёрный шкаф, чёрный стол, чёрная лампа на столе, чёрные полки, чёрное покрывало на, видимо, белой кровати, точно белые обои, возможно, чёрного цвета пол (наверное, ламинат), не исключено, что белый ковёр, белая доска и чёрно-белые шторы. Плюс на стене ещё что-нибудь из Чаплина висеть должно. Короче, чтобы входить в неё и первое мгновение думать, что в немое кино попал или в "Город грехов".
Я на почве таких раздумий даже начал к белым обоям примериваться (и к отделу штор так бочком подкрадываться), но потом решил, что не стоит пока что так заморачиваться, и купил только необходимое (но в нудной цветовой гамме, заметь).
Впрочем, пока что моя реальная комната напоминает слегка уменьшенный и помрачневший Филпарк.

Так получается, что всякие полезные качества типа лидерских (инициативность, ответственность и проч.), они ведь именно в ситуациях, когда тебя неизбежно ставят наедине с конкретной (или не очень) задачей, и вырабатываются.
Вот я по себе знаю, что мне лучше всего удаётся выполнять всякие задачи в делах, в которых я без вариантов главный. То есть, когда приходится брать ответственность на себя, потому что в обозримом ближайшем пространстве никого более способного, чем я, нет. Проблемы начинаются, когда кто-то такой есть, потому что три старших брата (и папа) в анамнезе просто так не проходят и приходится делать над собой усилие. Ну, или совсем отходить в сторону, абстрагироваться от ситуации. И градация этой меры собственной ответственности (при какой-то конкретной компании людей, способных или неспособных брать инициативу) очень разная, но в одиночку всё, конечно, сильно проще - потому что только на себя и можно положиться.
И просто позвонить человеку тоже бывает большая проблема: случается иногда с телефонными звонками период ожидания звонка, особенно когда по важному делу: дожидаешься удобного момента, набираешь на клавиатуре цифры, ждёшь, пока накапливается решимость, смотришь некоторое время на экран, тупишь, выдыхаешь, решаешься, нажимаешь на копку "Позвонить", потом чуть-чуть смотришь на экран, как будто ещё не веря, что звонишь, слышишь гудки, подносишь динамик к уху, длинные гудки, длинные гудки, длинные гудки, а потом бесстрастный женский голос тебе сообщает, что "Вызываемый абонент в настоящий момент недоступен. Оставьте сообщение после гудка", пиииип.
Но всё это - проза, а ты и все твои занятости – поэма. Обязательно расскажешь, что там у тебя и как, а там, глядишь, и оду тебе спою.

Сентябрьский прилив сил и хотений я очень хорошо понимаю: как бы там октябрь и ноябрь всё это по обыкновению не смыли, а то за ними водится, на себе третий год пробую. Наступит вот декабрь, а у нас ничего, кроме воспоминаний о давно сошедшей радуге при себе и не останется. Так что держим кулачки и копим силу воли!

Я вот в воскресенье написал, что, мол, залипаю, скучаю, где ты, где, черкни хоть строчку, без тебя не жизнь, а "Цветы зла", но это всё суета была и томление духа: просто выборы нынешние такой бессмысленностью оказались (кто бы сомневался), что я за книгой избирателей слегка загрустил. Плюс четырёхчасовой рейд с переносной урной по бабушкам и дедушкам района Царицыно никогда не был особенно позитивным времяпрепровождением. Возрастной ценз - 85+: со всеми вытекающими.

Хочется сходить уже в театр: давным-давно не был, с прошлого, что ли, года. Например, давние планы посетить «Дар» у фоменок, а заодно исходный роман к спектаклю прочитать. Я же его где-то до половины (или до трети) дочитал и тоже подумал, что (точно, до трети) хорошо бы до конца осилить, ведь (или, стоп, то была "Защита Лужина", а к "Дару" я так и не подступился) наверняка же куча будет отсылок к литературному (или нет, я читать начал, но только первые страниц десять, дальше не пошло) первоисточнику: фоменки всё-таки бережно к текстам относятся и стараются, сохраняя целостность постановки, (вот всё-таки Набоков меня в "Даре" слегка устрашил этой своей манерой повествования: я слегка недоумеваю, когда так явно писатель начинает передо мной играть литературными мускулами) передать театральными средствами исходный роман, со всеми его подводными камнями и отсылками к этим подводным камням (но мощь его литературной техники, конечно, не вызывают ничего, кроме уважения, пусть я в этой технике и смыслю очень мало).

Отправил Саймону очередную порцию материалов, а он прислал новые вопросы и скоро пришлёт денег. Евро поднялось, так что шикуем.
Почитываю разную литературу: прямо сейчас - "Августовские пушки" Барбары Такман.
Фильмов давным-давно не смотрел (как-то всё времени нет), сериальную диету свёл к "Доктору Кто", благо последняя серия просто шикарная.
Жду, пока на сайте Вышки вывесят расписание секций: взгляд цепляет настольный теннис и волейбол. На самом деле, хотел ещё в прошлом году, но тогда у меня в сентябре была очень сложная жилищная ситуация и огроменная куча забот - так и не сподвигся. Или опоздал, не помню.
С людьми почти не общаюсь, хотя вот начал встречать знакомых на улице.
Такие дела.
Пойду Моррисси слушать.

Отрывки Таиланда

26.08.2014.

Приветы, я в Таиланде.

Серия культурологических очерков о моём житье-бытье была скоропостижно прервана недосыпом, плохим интернетом и моим косноязычием, поэтому писать я лучше продолжу в формате коротких записочек из южных стран.
Вот, например, сегодня я попробовал, что из себя представляет Jungle Trekking, он же Hiking: шесть часов прогулок по джунглям, подъёмы, спуски, отсутствующие дороги и исчезающие тропинки, жучки-паучки в кустах, гид со смешным английским, купашки в холодной воде около водопада и, конечно, потрясающие виды с вершины горы, ох, какие там виды. Плюс ещё в какой-то момент пошёл дождь, что со всех сторон было здорово: и челлендж, и температура чуток спала, а-то сначала было прям жарко-жарко.
Ещё мне очень понравилось, что в горы мы шли очень маленькой группой в четыре человека: я, поляк, немка и австрийка. Если смотреть по странам, то получается как раз золотая раскладочка 1939 года.
Я и так ходить люблю, а когда есть внятный пункт назначения (водопад, вершина горы) с понятными достоинствами, то любой дискомфорт воспринимается только во благо. Хотя мне бы, конечно, хотелось бы побольше скал (или деревьев), чтобы полазить, но на тропическом острове и джунгли прекрасны.
Вот.

***

28.08.2014.

Прямо сейчас я на острове Ко Чанг: это немного южнее материка. Тут песок, море и солнце, а ещё всякие туристические активности.

Из знаменательных событий можно выделить, например, моё падение со скутера в первый день на острове. Собственно, это было моё первое впечатление после прибытия сюда, поэтому сначала и настроение у меня было так себе. Плюс меня не очень впечатлило тёплое послезакатное море. Я-то больше люблю холодные (ну, прохладные) водоёмы.
Но всё оказалось гораздо лучше, ближе ко второй половине так вообще отлично. Мне здесь, в общем, очень нравится, особенно когда дождик, хотя он тут душный и ни капельки не освежающий. Но море в хмурую погоду очень красиво. В солнечную, впрочем, тоже.
Кроме того, на второй день мои отношения с мопедом складывались сильно удачнее, и я побывал на очень красивом месте с видом на закат.
Ну, и плавание на каяке сильно примиряет с несправедливостью окружающей действительности.

***

Информация несколько устарела, и прямо сейчас я в Чианг Мае, северной столице Таиланда, сижу в кафе с интернетом и жду, пока Серый с Полиной напишут адрес (или хотя бы название) своего отеля (хостела/guesthous'а).

***

Ехали вчера весь день: сначала на такси до береговой станции, потом на пароме до материка, затем на автобусе до Бангкока, а после сели на поезд до Чианг Мая. Здешние поезда, скажу я тебе, не чета российским: чище, свободнее (вместо шести мест на один плацкартный ряд - четыре: две пары боковых мест, при этом проход между ними посередине, и сами кровати шире), плюс сервис приятно удивляет. Скажем, нам разложили и застелили кровати, а ещё есть опция заказать завтрак с утра (платная, конечно).
Я вдруг понял, что мне нравится ощущение пути, поездки из точки А в точку Б. Мне нравится планировать маршруты и радоваться, когда путь складывается удачно: например, когда так рассчитываешь расписание разных транспортов, что доезжаешь до пункта назначения как по маслу. Может, это просто счастье аккуратиста, может, просто приятное чувство знания и уверенности в ближайшем конкретном будущем, но мне это в радость.
Понимаю, наверное, Никулина, для которого высшее наслаждение в путешествии - сам процесс передвижения. Было, по крайней мере, таковым два года назад.

***

Если путь от Ко Чанга до Бангкока был приятен и даже увлекателен (ну, учитывая то, что две трети поездки я проспал, а ещё четверть смотрел "Твин Пикс"), то недельной давности поездка из Бангкока в Ко Чанг была, скорее, нервной. Наверное, тут дело в контроле: всё же половина удовольствия для меня состоит в подготовке маршрута, поиске наилучших вариантов доехать до точки назначения и того, как мои планы совпадают с реальным положением дел, а в тот раз за маршрут отвечала Полина, и позиция ведомого была не так интересна.
Сейчас я еду из вокзального кафе в свой хостел в Чианг Мае, но, как только удастся, продолжу раскручивать ленту путешествия в ретроспективном порядке. Но до настоящего момента тоже дойду.

***

29.08.2014.

Если пытаться описать Бангкок одним прилагательным, то самым верным словом, пожалуй, будет "захламлённый". В Бангкоке есть всё, что можно ожидать от восточного города: шум, гам, нагромождение уличных палаток, неубранные улицы, яркие цвета, временами сильная вонь, толпы людей и беспорядочное уличное движение.

Хотя Серый с Полиной, которые в прошлый раз пробыли в Бангкоке где-то полдня, а потом сразу свинтили оттуда, и рассказывали страсти и ужасы про то, какой это грязный, вонючий и гадкий город, мне в нём как-то сразу понравилось. Наверное, это всегдашнее ощущение новизны неизведанного пространства, когда ты только выбрался из самолёта, и тебя сразу оглушает разноцветьем и многоголосьем впервые увиденного. В первый день, к тому же, была на редкость солнечная погода, так что, вкупе с обилием мотороллеров и цветных такси (жёлтые, красные, розовые), это производило ощущение прямого включения с другой планеты.
Нам, слава богу, очень повезло с дорогой от аэропорта до хостела: вернее, не повезло, а просто за те семь часов, что у меня были в пересадке в Абу-Даби, я успел полностью понять, как, на чём и куда нам ехать в Бангкоке. Плюс всегда готовые помочь дружелюбные тайцы, которые, правда, английский знают хуже и реже, чем их римские коллеги.
В Бангкоке логичным образом очень много разных храмов, посетить все из которых совершенно невозможно, но самые большие, конечно, заслуживают внимания. На второй день, например, удалось заценить главную, пожалуй, достопримечательность Бангкока и лидера местных туристических рейтингов - Большой королевский дворец. Стоило посещение 500 бат (бат примерно равен рублю), так что Серый с Полиной быстро отвалились, а мы с Леной отправились изучать дворцовый комплекс. Правда, я достаточно быстро залип на галерею по периметру внутренней части (сцены из "Рамаяны" и древней истории Таиланда), потерял Лену из вида, и встретились мы уже на выходе. Вообще, в подобных посещениях, прежде всего, нужно найти что-то, тебя интересующее, иначе это будет просто бессмысленное брожение среди вроде как красивых зданий - похожая ситуация с картинными галереями. В той же Флоренции, например, я разглядывал картины и искал в них разные сюжетцы из библейской истории или же просто пытался подмечать детали и мелочи, которые принадлежат к той или иной истории.

***

30.08.2014.

Чианг Май - северная столица Таиланда, "Роза Севера", местный Санкт-Петербург. Причём аналогии с Питером отнюдь не надуманные: второй день в городе и второй день поражаюсь, как же на Петербург похоже: та же преимущественно прямоугольная планировка, те же каналы (тут они, кстати, расположены по периметру Старого города в качестве остатков водных оборонительных рвов), чистота (относительно Бангкока так просто поразительная), а ещё от отдельных улиц тут отходят улочки поменьше, но называются при этом, допустим, "Линия 3 такой-то улицы" - прямо как на Васильевском острове. А ещё он лучше Бангкока почти во всём.

Храмов тут тоже много, и все они такие же красивые, хотя ничего качественно нового я для себя не узнал. Зато в центральном и главном из них есть замечательная опция "Chat with Monk about Buddhist religion and Thai culture. Only for foreigners": специально выделенная территория, столики, скамеечки и монахи слегка задумчиво на эти столики облокачиваются.
Ну, мы, естественно, подошли, заговорили, спросили про все тайные тайны бытия с точки зрения буддизма. Монах попался на редкость бестолковый, но кое-что выяснить всё же удалось. Для начала наш собеседник оказался не монахом, а студентом Буддистского университета (да, и такой есть): в старших классах, в 15 лет, его отдали в школу монахов, он там отучился пять лет, а потом поступил в университет. При этом, после окончания ему совершенно необязательно будет становиться монахом: он может стать хоть учителем, хоть полицейским. Ну, или монахом.
Для студентов-послушников есть десять главных правил, которые нельзя нарушать: среди них - не принимать алкоголь, не убивать, не воровать и - а вот это довольно удивительно - монахам нельзя петь песни. Молиться, то есть, можно, и камлать тоже, а вот песни петь нельзя. Ещё им нельзя купаться в водоёмах - можно, только если их никто при этом не видит. И играть в спортивные игры тоже нельзя: физические упражнения при этом делать разрешено.
В какой-то момент, правда, мы разговорились с сидевшим там же канадским пенсионером, а на монаха забили, всё равно его рассказы не очень познавательными были. Зато какая там ступа, ох, просто огромная ступа.
Ещё так получается, что я общаюсь практически со всеми попутчиками, с которыми меня поездка сводит, даже если мы всего лишь едем от парома до отеля вместе на такси. И мне это тоже в нынешнем путешествии очень нравится. Вот канадский старик, например, визитку оставил и обещал, когда мы приедем к нему в Ванкувер, показать город и напоить канадским элем. А почему бы, в общем, и нет?
Кроме того, в Чианг Мае есть, по крайней мере, один парк, лучше и краше которого я пока что парков не встречал.

Переход на летнее время

Здравствуй-здравствуй!

Вот, наконец, пишу тебе о делах своих летних и скорбных. Не то чтобы я не хотел или не начинал, только вот никак не удавалось заставить написать себя что-либо осмысленное в пределах своей жизни и одного сообщения.
Я, на самом деле, уже давно поймал себя на том, что мне разонравилось переписываться: бывало, зайдёшь в контактик, откроешь сообщенки и давай строчить семимильными предложениями абзацы заумных диалогов. В этом, в общем, и был некий внутренний, кроме очевидного социального, смысл: писать так, как в наш век укороченных приветствий и небрежения пунктуацией почти никто не пишет.
А сейчас как-то и не тянет.
Отсюда и подрыв коммуникационных мостиков, добровольная асоциализация. Потому как напишет недавно знакомая девчуля, мол, привет, Даулет, ой, как забавно в рифму получилось, как дела, чем живёшь, и вот ещё видосик забавный посмотри, а ты и молчишь в ответ или абстрагируешься туманными, короткими и слабо распространёнными предложениями. И затухает огонёк невоспламенившегося общения.
А последние дней шесть-семь и вовсе живу простыми предложениями, преимущественно безличными. Это, считай, традиция: каждый июль устраивать экстремальное погружение в ракушечный образ жизни, занятый большей частью содержимым ноутбука. Нет, полное собрание сочинений Виктора Шкловского я так и не осилил, но есть масса других милых сердцу открытий. Есть всё-таки в социопатии некая щемящая услада и ощущение безмятежного спокойствия. Потому что ожидание знакомства с новыми людьми (или изредка встреча со старыми знакомыми) часто заставляет внутреннего ослика Иа-иа грустно скрести шершавой мордой по хрупкой изнанке души. А наедине с собой всё обстоит в относительной гармонии, и можно закрыть глаза и представить, что хвост никуда не терялся, а вот он, на месте, и бантик какой красивый, а то, что он серый, а глаза грустные – это так, мелочи.
Но это всё, конечно, глупости и томление духа, и подобные рецидивы надо позволять себе не чаще одного периода летнего солнцестояния.
Меж тем в мире, внутреннем и внешнем, во время вынужденного самоотлучения от эфира произошло множество знаменательных событий.
Я, как ты знаешь, выпустился, покидал в синее небо чёрные с кисточками бакалаврские шапочки, поучаствовал в серии алко-рейв-выпускных, встречал рассветы в неприспособленных для этого местах, знакомился с инфраструктурой подмосковного города Королёва, принимал посильное участие в ночных пьянках, просмотрел чёртову тонну фильмов и сериалов, прочитал центнеры учёной и не очень литературы, подал документы в магистратуру, купил билеты в Таиланд, не съездил в Питер или знакомый тебе лагерь «Буревестник», восстановил каналы связи с Лондоном, а вот сейчас сижу на Летней школе Русского Репортёра наедине с тобой и утренним туманом.
Впрочем, всё по порядку.

***

Про книги.

Почти все книги, которые я читал за последнее время, можно, пожалуй, назвать «литературой развлекательного жанра». Не тянет меня на классических авторов: душа то и дело просит чего-нибудь из современного репертуара. Может, манит меня постмодернистский прищур последних десятилетий, может, бунтует внутри меня ниспровергатель общепринятых иерархий, а может, просто у меня дурной вкус, но никогда меня не тянуло перечитать (или прочитать) какого-нибудь Достоевского, а вот Донну Тартт заценить – всегда пожалуйста. Хотя вот литературные ботаны с первой парты подсказывают, что Донна Тартт, мол, тоже вполне себе великая.
Из относительно древнего я в июле прочитал разве что «Циников» Мариенгофа: коротенькая повесть про странную любовь двух интеллигентов (он – ранимый и потерянный мизантроп, она – своенравная и глубоко несчастная красавица) во время первых дней советской власти. Я прочитал и влюбился. Честное пионерское. И дело даже не в сюжете или окололитературных событиях, которые сопровождали создание и публикацию этой книги. Конечно, нет. Меня ведь в литературном произведении можно сманить и соблазнить исключительно формальными изысками и утончённостью языка. Я читал и белой завистью завидовал тому, как это написано: кликать правой кнопкой мыши и сохранять в избранные тайники своей души. Просто прочти:
·        «Входит девушка, вместительная и широкая, как медный таз, в котором мама варила варенье».
·        «По небу раскинуты подушечки в белоснежных наволочках. Из некоторых высыпался пух».
·        «С крыш прозрачными потоками стекает желтое солнце. Мне кажется, что я слышу его журчание в водосточных трубах».
·        «Мы почему-то с Ольгой всегда говоpим на «вы».
«Вы» — словно ковш с водой, из котоpого льется холодная стpуйка на наши отношения».
·        «Метpдотель пеpеламывается в пояснице. Хpустит кpахмал и стаpая позвоночная кость. Рахитичными животиками свисают желтые, гладко выбpитые моpщинистые щеки. Глаза болтаются плохо пpишитыми пуговицами. За нашими стульями чеpными колоннами застыли лакеи».
·        «Синенькая спиpтовая ниточка в теpмометpе коpоче вечности, котоpую мы обещали в восемнадцать лет своим возлюбленным».
·        «Во всем виновата гнусная, отвpатительная, пpоклятая любовь! Я нагpаждаю ее гpубыми пинками и тяжеловесными подзатыльниками; я плюю ей в глаза, pазговаpиваю с ней, как пьяный кот, тpебующий у потаскушки ее ночную выpучку.
Я ненавижу мою любовь. Если бы я знал, что ее можно удушить, я бы это сделал собственными pуками. Если бы я знал, что ее можно утопить, я бы сам пpивесил ей камень на шею. Если бы я знал, что от нее можно убежать на кpай света, я бы давным-давно глядел в чеpную бездну, за котоpой ничего нет».

И такой язык в бронебойной концентрации на протяжении всей (коротенькой, на самом деле) повести. Ничего не могу с собой поделать, когда так волшебно обращаются со словом.
Из радостей попроще могу представить тебе Кена Фоллетта – единственного писателя на планете Земля, которому поставили памятник при жизни. Мне он знаком, прежде всего, по своим тысячестраничным историческим романам, в первую очередь, конечно, это «Столпы земли» - эпопея о строительстве в выдуманном английском городе Кингсбридже готического собора на фоне бушующей в стране гражданской войне за наследие короля Генриха I.
Язык у Фоллетта, конечно, очень простой, да и образы у него не то чтобы очень глубокие, но то, с каким головокружительным мастерством он вписывает увлекательнейший сюжет и жизненные линии героев в исторический контекст, заставляет как минимум уважительно похлопать писателю. Много саспенса, много шуток, много секса, много неожиданных фактов – несмотря на внушительные размеры, роман трещит от изобилия всех сортов и оторваться очень сложно.
Та же история и с «Миром без конца» (продолжением «Столпов земли», только на этот раз историческим фоном служит эпидемия чумы и начало войны с Францией), и с «Гибелью гигантов» (роман о Первой мировой войне, действие которого происходит чуть ли не по всему миру и который при этом не выглядит клюквой даже в российских эпизодах. Кроме всего прочего, ещё и достаточно точно передаёт атмосферу в мире перед началом Первой мировой).
Ещё я в кои-то веки озаботился удовлетворением давнего интереса и решил выяснить: действительно ли «Молчание ягнят» - великий роман, или же весь секрет успеха таится в экранизации с Джоди Фостер и Энтони Хопкинсом. Оказалось, да, действительно – великий роман. Его, разумеется, сложно воспринимать беспримесно, в отрыве от всей поп-культурной волны, которую он всколыхнул (как случается со всеми значимыми произведениями), но ничего круче я в жанре триллера/романа о серийном убийце не читал. И главная героиня, и то, как он канон ломает, и то, как магистральная тема выведена. Ну, и вообще, как бы мы без Ганнибала Лектера.
Из того же жанра я бы, конечно, ещё посоветовал «Снеговика» Ю Несбё – международный, кажется, бестселлер, седьмая книга про полицейского Харри Холе, попавшая в поле зрения на волне интереса к скандинавским детективам (привет, Стиг Ларссон). Особый интерес неискушённому читателю не только в том, за сколько страниц до финала можно догадаться, кто серийный убийца, но ещё и в характерном для скандинавов социальном подтексте: в данном случае – дети, которых вырастили не их биологические отцы.
А в планах у меня, между тем, следующие товарищи: Орхан Памук «Музей невинности», Джонатан Литтелл «Благоволительницы», Альберт Пиньоль «В пьянящей тишине», Хилари Мантел «Волчий зал», Нил Гейман «Американские боги», ну, и, конечно, полное собрание сочинений Виктора Шкловского.
Вот.

***

Про фильмы.

С фильмами у меня, конечно, разговор особый. Кроме очевидных радостей просмотра всяческой классики и развлекательного кино, скачанного с торрентов, каждый четверг мне есть чего ждать в кинотеатрах. Не всегда, правда, в этом ожидании есть, чем гордиться: «Домашнее видео», например, или те же «Стражи галактики». На не нашем языке это называется «guilty pleasure», или же «стыдное удовольствие». Когда понятно, что на экране глупость и сплошной exploitation, но оторваться сложно да и не хочется – по причинам, о которых в приличном обществе говорить не принято. Ну, там, дерущиеся девчонки в коротких юбках в «Запрещённом приёме» или упоение насилием в «Игре престолов».
Я уже как-то говорил, что мне часто нравится всякий трэш, который едва ли многие осмелятся называть кином. Но дело-то, на самом деле, в том, что, приходя на сеанс, я достаточно хорошо себе представляю, что меня ждёт и настраиваюсь на определённую волну удовольствия. Я люблю взрывы и погони. Люблю скрежещущие искры спецэффектов и красиво выстроенные драки. Всем сердцем люблю динамику, экшен и вовремя пущенный эффект рапида. Если честно, не вполне понимаю, как можно кривить нос от первых «Трансформеров» (при том, что дальше пошло совсем уже античеловеческое зрелище).
Ещё я люблю дурацкие романтические комедии и дешёвые конспирологические триллеры, в которых даже совы – не то, чем кажутся.
А вот арт-хаус (ужасное слово, как по мне) иногда терпеть не могу. Наверное, просто потому, что ожидания слишком высоки: я-то надеюсь, что вот сейчас меня поразят, восхитят, обмакнут в грязь и одновременно подбросят в заоблачные выси, расскажут что-то важное о жизни и обо мне, но нет. Вот с «Выживут только любовники» как-то так было. Нет, фильм хороший, даже отличный, и мы с тобой тогда отлично сходили и вообще, но я про него всё понимал умом, но чувствовал его не так сильно, как он того предполагал – если уж мы говорим о любви, которая длится вечность (а продлится и того дольше).
В общем:
«Стражи галактики» - фильм одинаково смешной, эффектный и предсказуемый, вдохновенная фантазия пятиклассника на метамфетамине (ой), дистилированные радость и счастье, если отрубить чувство меры и логическое мышление. Плюс енот.
«Трансформеры-4» - это порнография в настолько беспримесном виде, что даже непонятно, почему для творений Майкла Бэя не начинают строить отдельные кинотеатры, куда каждый желающий смог бы прийти и получить свою толику чисто физиологического удовольствия. Удивительное кино, ничего лишнего: все диалоги благополучно забываются через секунду, а магистральная тема отцов и детей развивается со скрежетом не тише трансформации ржавого грузовика в Оптимуса Прайма. Поводов для шуток море, но какая же ясная манифестация авторского стиля.
И много-много других фильмецов.
А ещё я хотел бы посмотреть «Under the Skin», который со Скарлетт Йоханссон. Говорят, новый Кубрик.

***

Про Летнюю школу.

На Летней школе я только четыре дня, но мне отчего-то кажется, что я тут уже как минимум вторую неделю, настолько растянулось ощущение времени. То ли это от того, что программа занятий и прочих активностей очень насыщенная, то ли перманентное состояние бессонницы даёт свои плоды, и я, как бывает, например, после травки, воспринимаю недавние события, как отдалённые во времени: можно сравнить это с недостатком оперативной памяти, в связи с чем организм вынужден отправлять ближайшие воспоминания в отсек с давними закромами памяти (поправь меня, если я всё перепутал).
Обретаюсь я на т.н. Мастерской художественного кино, режим дня во всём лагере относительно строгий, поэтому и высыпаюсь слегка. С девяти до десяти завтрак, потом пары, потом в два обед, потому всяческое свободное время для самостоятельных занятий, в семь ужин, а после – опять какая-нибудь движуха на мастерской. Как видишь, подобно всем прочим расписаниям этого мира, наше крутится вокруг приёмов пищи. Отбоя, как такового, нет (для персон старше 18 лет, потому как школьникам после десяти бродит по территории запрещено), и я время от времени колоброжу по ночам.
Обитаем мы в Кимрском районе, где-то недалеко от деревеньки Прислон, на территории пансионата «Волга»: тут лесок, кусты, свежий воздух, одноэтажные домики, в которых проходят пары, а прямо рядышком с границей течёт Волга, в которой вполне славно купаться в жаркий денёк.
Всё хорошо, уютно и на диво приятная компания попалась.

***

Только вот давно это было и, кажется, неправда.

Бывай.
У любви в кино, как и в жизни, множество лиц и образов: кажется, за всю историю кинематографа на экран были перенесены все возможные оттенки этого чувства. Робкое узнавание любимого человека когда-то слепой цветочницей в «Огнях большого города». Мимолётный призрак внезапно нахлынувшего наваждения в «Трёх днях Кондора». Необъяснимое животное влечение и жестокость обстоятельств в «Трамвае «Желание». Вспыхнувшее и вновь ускользающее воспоминание о давно прошедшем счастье в «Касабланке». Любовь – это ловить вместе лобстеров по всей кухне или рассыпаться на миллионы капель в парижском кафе, грустить об умершей подруге на опустевшем стадионе под Фрэнсиса Лея или лететь вместе над морем на носу гигантского лайнера. Теперь же любовь – это ещё и смотреть вместе сны о бесконечном звёздном небе, лёжа на диванах за полмира друг от друга под хмурый и гипнотический построк.
Отзвуки любви можно встретить и в предыдущих фильмах Джармуша, только она всегда скромно ютится по углам, скрыта в монтажных склейках, в недоговорённостях, в намёках: любовь у Джармуша, как правило, невозможна, хрупка и несвоевременна. То мелькнёт потёртым фото в «Псе-призраке», то, едва мелькнув в образе прекрасной цветочницы, столкнёт в объятия смерти в «Мертвеце», то поманит обещанием потерянного счастья в «Сломанных цветах» - да так и оставит стоять в неизвестности на перепутье. Вечно потерянные герои Джармуша одиноко брели по пустынным американским пейзажам, изредка сталкиваясь друг с другом, но так и оставаясь одинокими поодиночке. Спустя два с лишним десятилетия после своего дебюта Джармуш снял наконец историю любви двух одиночеств, находящих спасение от окружающего мира друг в друге.
Адам – меланхоличный музыкант-отшельник, живёт в умирающем Детройте, пишет похожую на себя хмурую протяжную музыку, старательно избегает контактов с опостылевшими ему малочисленными поклонниками (да и всеми людьми вообще). Ева – его жена и муза (хотя, скорее, мама, чем любовница), бродит ночами по Танжеру, перечитывает старые стихи и иногда звонит проведать, как там Адам один. Адаму плохо, он подумывает о самоубийстве, и Ева летит к нему через полмира, потому что любит его больше жизни (как и он её). А ещё они оба вампиры.
То упорство, с которым Джармуш абстрагирует главных героев, разряжая образы и сводя их до архетипов Мужчины и Женщины, тем более поражает при том ворохе культурных аллюзий, которые рассыпаны по всему фильму. Адам и Ева, Он и Она, Инь и Ян, Творец и Муза, чёрное и белое – Джармуш ведёт разговор о любви вообще, не отвлекаясь на частности и обобщая и так условных персонажей. Том Хиддлстон и Тильда Суинтон являют собой тысячелетнюю сущность любви, как таковой, священный союз двух людей, двух сердец, над которым не властно время. В начальных сценах, когда герои ещё разлучены друг с другом, в последовательности планов видна симметрия, зеркальное отражение двух частичек одного целого. Актёрам по сути почти не надо играть, достаточно лишь в излишестве имеющегося у обоих звёзд природного магнетизма. И, конечно же, совершенно неверно русское прокатное название фильма: никакие Адам и Ева не любовники, а, конечно, влюблённые – плотское, животное начало изгнано из идеи любви, и оба главных героя – хрупкие и эфемерные, как и чувство, их связывающее.
Адам и Ева – символ и идея любви, какой она, по Джармушу, должна быть, и то, что главные герои – вампиры, связано отнюдь не с возросшей на них в последние годы моде. В характере их отношений слышны отголоски классических кинематографических вампиров, таких как в фильме Тони Скотта «Голод», которые также были связаны друг с другом тысячелетними узами. Вампиры в фильме Джармуша – элитная каста, тайные двигатели прогресса в науке и истинные создатели множества шедевров искусства; людей они презрительно называют зомби и постоянно сокрушаются, куда катится мир. Многочисленные цитаты и аллюзии, которые поначалу вызывают недоумение (в самом деле, при чём здесь Фибоначчи и к чему тут Дэйзи Бьюкенен), в конце концов складываются в единую систему координат и живительную среду для уставших от современности и ищущих спасение в прошлом вампиров. Всё самое прекрасное уже когда-то было создано (да, вампирами), нынешние времена способны лишь на убогое подобие былого величия, и спасение немногих тонко чувствующих дыхание времени и красоту искусства – укрыться в образах прошлого, забаррикадироваться ими, как книжными развалами или виниловыми пластинками, от разлагающегося и пустеющего окружающего мира.
Материальная среда фильма помогает развиться этой идее. Творческий беспорядок квартир вампиров и неупорядоченность их вещей сродни разбросанным то тут, то там приветам произведениям мировой культуры. Отрицание современности и цифрового века можно увидеть на протяжении фильма неоднократно: Адам не признаёт мобильные телефоны, ходит по моде девятнадцатого века и записывает музыку не на синтезаторе, а на живых инструментах, которые ему подвозит один из немногих симпатичных ему зомби Йен. Ева берёт с собой в поездку только чемоданы, набитые книгами, а дар вампиров – узнавать, сколько лет какой-то вещи – завязан на тактильных ощущениях. Вещь не может считаться настоящей, если её нельзя потрогать: тут Джармуш проецирует на экран свои очень личные идеи, ведь известно, что у режиссёра нет мобильного телефона или электронной почты. Декорации фильма, если дело происходит в помещении, как правило, перенасыщены деталями, атмосфера квартир очень камерная, а сцены снаружи, в основном, сняты на длиннофокусную камеру, отчего герои кажутся оторванными от внешнего мира, чужими по отношению к нему: этот эффект усиливается за счёт того, что всё действие происходит ночью, и освещение выхватывает только небольшие фрагменты уличной жизни.
Отрицание цифровых технологий есть также в сцене, когда к Адаму и Еве в Детройт приезжает младшая сестра Евы, Ава, и просит скачать себе новую музыку Адама, на что тот сразу отвечает отказом. Образ Авы во многом противоположен Адаму и Еве: в ней отсутствует утончённость и духовное начало, Ава покоряется только животному инстинкту, делает то, что хочет, не задумываясь о последствиях и не стараясь сохранить душевную чистоту (в вампирском понимании). Она вступает в конфликт с главными героями сразу по двум главным темам фильма: подход к любви и отношениям, как к духовному пути, чистому и непорочному, а также критика современности и упадок культуры.
Адам и Ева будут любить друг друга вечно: для них это чувство – жизненная необходимость, они дополняют друг друга и не видят своего существования по отдельности (не в пространственном, а духовном плане). В их встрече нет страстности, есть только нежность: когда они лежат голые в кровати, обнажение тела символизирует обнажение души. Их связь через сон и видения – способ быть вместе, несмотря ни на что, в то время как Ава использует этот «канал связи» только для сообщения о своём скором прибытии. Она живёт в Лос-Анджелесе – «Zombie-central», и убивает Йена, полностью выпив его кровь, в духе эгоистичной любви, просто удовлетворив физиологическую потребность. Её появление рушит идиллическое единение Адама и Евы, и они вынуждены бежать в Танжер, где скитаются по городу, обессиленные и жаждущие крови.
Здесь Джармуш опять связывает воедино темы любви и искусства: в одной из финальных сцен Адам, уже почти готовый упасть без сил прямо на улице, вдруг слышит гитарную музыку, похожую на его сочинения, и женское пение на арабском в ближайшем кафе. Он идёт на звук и, стоя перед открытой дверью, слушает заворожившие его мотивы: музыка, словно кровь, придала ему силы и повела на свой зов. Эта живительная энергия творчества, сродни любви, поддержала в Адаме слабое течение жизни, и герои не зря желают, чтобы певица никогда не становилась знаменитой, потому что истинное искусство, как и истинное чувство не терпит толпы подражателей и свидетелей. Оно дарит силы и даёт надежду, как последний подарок Евы – старинная гитара, сделанная ровно из того же дерева, из какого Адам в начале фильма заказал себе пулю.
Музыкальное оформление очень важно для атмосферы фильма: автором музыки является группа Squrl, в составе которой состоит и сам Джим Джармуш. Гулкие, протяжные гитарные рифы и переборы чем-то напоминают звуковую дорожку другого фильма Джармуша «Мертвец», в котором музыка также служила дополнительным меланхолическим фоном к общему неспешному течению фильма. Тёмные и шумные запилы электрических гитар детройтских сцен вторят мрачному визуальному ряду картины, изредка высвечивающимся редкими жёлтыми и голубыми световыми пятнами. В Танжере в музыкальную тему вплетаются народные арабские мотивы, являясь как бы отражением и перевёртышем звукового сопровождения Детройта. Музыка отражает внутреннее настроение персонажей, и почти единственная песня тут звучит в середине фильма, в сцене танца главных героев. Снятая с верхней точки, аналогично начальному кадру (также встык с крутящимся виниловым диском), сцена точно так же показывает единение главных героев, которые крутятся в танце и находятся в гармонии друг с другом. Сходны начальные кадры также на план разговора Адама и Евы на диване, когда Ева лежит на коленях у Адама.
Единение главных героев различными образами проходит через весь фильм: так, например, их одиночество, противостояние с остальным миром и отношение к нему выражено в первом параллельном кадре Адама в Детройте и Евы в Танжере, когда они оба, только что вернувшись из видений о Вселенной, по очереди смотрят (из окна и с балкона) сверху вниз на город, в котором живут. Образ Вселенной раскрывается в позднейшем диалоге о теории Эйнштейна: уже вконец утомившиеся Адам и Ева останавливаются в переулке Танжера, и Ева просит рассказать своего спутника о двух частицах, которые чувствуют друг друга, даже если находятся на разных концах Вселенной. Тут же они видят целующуюся возле скамейки парочку, которую решают «выпить», даже несмотря на то, что это слишком похоже на «чёртовый XV век». Адам и Ева в рапиде подходят к влюблённым, и экран потухает ровно через секунду после того, как мы впервые видим хищный оскал двух вампиров, до того лишь блаженно улыбавшихся в сценах кайфа от бокала крови.
Главные герои, весь фильм избегавшие насильственной добычи пропитания и обходившиеся лабораторной кровью – кажется, не столько из опасения отравиться испортившимися кровяными клетками современных людей, сколько из душевной щепетильности – в финале под угрозой смерти резко отбрасывают свои утончённые манеры и отправляются на охоту. В этом мне видится вполне закономерный итог противостояния одиноких эстетов грубому внешнему миру: как и любой бунт одиночки против целого мира, ему уготовано закончится переходом мятежников на сторону сытого конформизма. Слабый голос внутреннего эстетического и этического протеста («Может, обратим их?») странным для создателя образом был заглушён рациональной жаждой простого выживания («Как же ты удивительно романтично настроена»), ведь в противном случае историю можно было трактовать, как бесконечный цикл смертей и возрождений любви, идея которой, так или иначе, останется жить вечно. Джим Джармуш снял очень элегантную, тонкую и умную историю, поместив свои эстетические взгляды в удивительно подходящий им антураж, но, в конечном итоге, ему, как и главным героям, несмотря на то, что фильм, без сомнения, прекрасен, хочется крикнуть, повторяя за Авой: «Высокомерный сноб».

#иляна

с иляной мы знакомимся на берегу. спущены на воду лодки и натянуты паруса - гляди, иляна, попутный ветер - лети во весь дух, обгоняя воздушные течения: но держит иляну на суше желтоватая бурьян-трава: вьётся вкруг ступни, не пускает. иляна ведь сама - плоть от плоти земли, чернозёмного суглинка гордая дочь, законная принцесса семи пядей корневищного королевства. в определителе растений умеренного пояса об иляне мало букв и много восклицательных знаков. иляна - частый герой сказок: вы верно в детстве слышали о ней под другими именами: баюн-трава - травка-муравка - марьин корень - одолень-трава -  полынь-чернобыльник - вьюнок полевой: всё это иляна, её тени и силуэты на волшебной карте бытия. про живую воду тоже правда: добыть её можно, подсмотрев, как иляна раз в три недели тихонько всплакивает предрассветной росой. день рождения иляны известен тем, что в него раз в году зацветает папоротник: ни в коем случае не путайте с днём ивана купалы - в этот день иляна прячется у основания костра и стегает огоньками пламени голые пятки прыгающих юношей и девушек. в продолжение ночи костёр потухает, и все идут заниматься своим стыдным делом, а иляна оборачивается хохочущей крапивкой и общается колючими тактильностями. в глазах у иляны - свет и вода, два отражения волшебного геоида жизни и несбывшийся огонь семи печатей второго пришествия. пейзаж иляны нарисован нефритовым мелом на прозрачном песке: мы осторожно прикасаемся к нему кончиками пальцев, пока его не смыло прибоем. пепельная грусть бездонно-угольных волос иляны прорастает сквозь рыхлую землю в пыль веков, на глубину разбитой чаши хлодвига и трёх с половиной смущённых полуграций. срывать иляну лучше всего в июне или в шестой понедельник ноября: иляна сияет нежной кротостью и склоняет золотистый стебель вбок. вы, верно, спросите, где иляна любит проводить тягучие зимние ночи? что же, это не секрет: когда снежная простыня первых чисел декабря укрывает порыжевший илянин стан, облачная сущность души иляны делает два оборота вокруг земли и затихает потрескиванием высоковольтных проводов. когда скрипят рельсы или сбоит антенна радиовещания, знайте - это иляна путешествует меж кучевых и перистых облаков. все стрелочники мира о том в курсе, и если вы, едучи на поезде, ненароком попали не в нижний уренгой, а на бескрайние просторы восточно-европейской равнины, то не надо винить бедных разводящих: это иляна решила глянуть на ещё не остывший фундамент кёльнского собора, вплелась грифельной косой в подземные туннели и просочилась алмазной крошкой в заветные тайники облачных создателей. а пока иляна летала бесплотным атмосферным явлением по константам всеобщего счастья, успел сойти снег, и робкие лепестки начали осторожно тянутся к солнцу. главное, кроме солнца, небесное светило для иляны - семнадцать лучей нездешней любви. да, оживляетесь вы, расскажите нам про любовь: какими глазами встречает иляна занимающуюся зарницу воскресного дня? любить для иляны всё равно что выпить гранёную стопку уксуса: это значит зажмуриться и не выдохнуть перед разбегом - а моментом позже внутри у иляны всё жжётся и слегка пьянит. оттого солнце и проливает уксусные слёзы и окрашивает травы подле иляны в желтоватый оттенок. оттого и не трепещут стебельки грёз в такт попутному ветру. брось, иляна, говорим мы: посмотри, как красиво колышется белоснежный парус цвета кучевых облаков - в лад твоей душе колышется. иляна - вздохи тополей на ветру и два цвета истины; дыхание иляны - перешёптывание таёжных синиц субботним утром, её первое слово - обещание родниковой воды в шершавой неправде. через две секунды после последней черты иляна оттолкнётся от позолотевшего берега острова неназванной травы и воплотится в заоблачном мире неслышной тенью северного сияния. до встречи, иляна: дай бог, как-нибудь свидимся на границе непрожитых мечтаний.

##маша-2

маша - радость мира. в машиных глазах горит вечный огонь неизвестным часовым любви, волнистые очертания её губ проливаются расплывчатым силуэтом вниз по реке нежности. вслед маше сходят с рельсов трамваи, а троллейбусы мечтательно искрят заиндевелыми от морозного утра проводами. длины рук маши хватает на два полуобъятия и шесть взмахов крыльев аметистовых вьюнков. мы ждём машу в кафе на пороге счастья и перебираем заветные чёрточки, с лёгким стуком тёмно-васильковых малахитовых бусинок отсчитывая секунды в тонкой нити истомного ожидания. погодите, скажете вы: мы ведь уже пели о маше священные песни гуцулов, покрываясь прохладной испариной и спорами папоротниковых цветков. всё правда, но на свете мало места для одной маши: маша - дихотомия сознания и корпускула бытия, волна и частица, святой дух на перекрёстке шести дорог, первый луч солнца и предзакатное пурпурное сияние, золотистый ореол македонских вершин. маша - единственная девушка в мире, к отражению в зеркале которой можно прижаться губами. мы смотрим на машу, и она рассыпается перед нами колосками вечноцветущей ржи. правда ли, что маша мастерит тюльпаны из салфеток светло-доверчивого цвета и дарит их отблескам света от лампы на стене? мы можем лишь пожать плечами и предполагать: отблески - те же отражения, а в машином голосе нет и следа тени от складок на коре деревьев предстоящей зимы. давайте внесём фонетическую ясность: маша - сонорный звук среди шелеста ниспадающих листьев магнолии; если вы услышите машу в беспокойном забытье снов, то никогда не открывайте глаза прежде всполоха красноватых лучей звезды сириус из созвездия гончих псов. маша любит тёплые можжевеловые объятия, огонь прозрачной огранки и воскресные зарницы. маша не любит вздохи облачного отчаяния и неслышный отзвук на границе горизонта событий. машин цвет - дымчато-карминный. нежность к маше накрапывает по две капли в день, а в пятницу вечером она переливается через край и ниспадает водопадом виктория. знаете ли вы, господа, сколько в машиной улыбке квадратных корней из пяти и серебряного лунного сияния? могу поспорить, что нет. когда маша улыбается, пять из двух переулков эритреи начинают кружится в фокстроте, а линии метро образуют греческую букву тета. бледно-жёлтый шар солнца закатывается наконец в заоблачную лузу, и мы смотрим на проявляющееся в оконном стекле машино отражение. маша, как ты? маша слегка наклоняет голову и пожимает плечами. маша - весенний порыв ветра и мерцающие брызги фонтана, листопад на пустынной улице и две с половиной снежинки на розовеющих щеках. маша - блеск слезы в дождливый полдень. маша проводит с нами все часы ночного одиночества и две секунды так и не наступившего отчаяния. когда мы в последний раз видим машу, свет пробивается сквозь кроны деревьев и перемигивается с пожелтевшим оком светофора. подожди, маша, мы не сказали самого главного, не уходи, побудь с нами небесным спутником сумеречного пути. маша останавливается, смотрит на нас прозрачным взором, скрещивает руки, смеётся полуулыбкой. я уйду, говорит маша, а ты оставайся. я заберу с собой это кафе на пороге счастья, эти шумы и вздохи, эти лучи солнца и эхо неслучившихся несчастий с собой, как забирают с собой отражение в зеркале: отойдёшь - и нет их, вернёшься, взглянешь - они опять тут. а мы ещё обязательно встретимся: на пересечении дорог в саду расходящихся тропок, возле тонкой мембраны, отделяющей тот мир от этого, на расстоянии двух шагов от нежной радости. когда мы в последний раз видим машу, на небе мерцают белёсые ниточки счастья, а солнце подмигивает сквозь кроны деревьев. прощай, маша, и до встречи.

#маша

когда мы впервые видим машу, на небе мерцают белёсые ниточки счастья, а солнце подмигивает сквозь кроны деревьев. блеск машиных глаз тише шелеста райских кущ и семи вздохов нахохлившихся облаков. ровно в пять часов пополудни голос маши пересекает границу между предзакатным прибоем и шорохом осыпающегося клёна, а в воздухе кружится перезвон толкущихся пушинок. мы бредём с машей сквозь бордовые перелески, вокруг слышны отзвуки птицы коростели. мы смотрим на машу, и она не рассыпается перед нами колосками вечноцветущей ржи. волосы у маши двух цветов: акварельно-бежевый и цвета бристольской лазури - по одному на каждое время года, кроме осени и зимы. улыбка маши ждёт нас в шести ступеньках от галлиполийской звезды, священного цветка гуцулов, трёх оазисов пальмиры, небесной антитезы и единственного изгиба ресниц перелётных созданий. машино счастье видно за горизонтом, мы осторожно касаемся его, греем руки, вскидываем вверх фаланги большого пальца. следы маши на земле сплетаются в две пары линий мёбиуса, а сама маша скроена по лекалам бессмертной любви, её хрупкая нежность изящнее пятистопных переливов вьюрковых синиц. вся маша создана по образу летней зари в провинции анжу, её силуэт исчезает в тени тумана и вместе с ним выпадает предрассветной росой. мы потеряли машу? нет, смотрите, она является нам пурпурным отражением в незабудковых каплях забытых снов. маша картинно вздыхает и грозит нам пальцем. не вздумайте любить машу на виду у вечнозелёных орлов вифлеемских садов: если вы полюбили машу, исполняйтесь тайной и фиолетовыми ветвями оливы. нет ничего проще, чем обнять машу: её дыхание в такт, и родничок нацелен прямиком в ворсистый подбородок. маша - эталонная девушка: по её часам мы сверяем время, она - название города и улицы, на которых мы живём. в двух случаях из пяти маши нет дома, линия ожидания маши прерывиста и хвалится вертикальной пунктирной чертой слева от себя. маша любит кошачью стать, безвовзратные предлоги и негромкие вопли желтогривых единорогов. маша не любит исчезающих бликов рампы и дефис между бойлем и мариоттом. ливневые потоки ниспадают вниз по машиным предплечьям, через узелки и кружева четырёх с половиной сторон света, и уносят машу к полосе свидания белёсой зазубренной пены и эффекта сфумато. маша, мы заблудились? маша качает головой и ругается на походку: мы засекаем время, пока маша тянет гласные в обратных предложениях. минутная стрелка делает круг от трёх до двух, и мы добираемся наконец до буквы п в приветствии. если вы когда-нибудь встретите машу, начните с лукавых морщин в уголках глаз. если вы никогда не встретите машу, даже не надейтесь на нагретый сухой нитрат аммония. в сердце маши горит вечный огонь неизвестным часовым любви, а в её слезах вы найдёте отражение души дочери асклепия, восемь сотен голубей мира и полтора ответа на основной вопрос бытия, но они не стоят и капли машиной слезы. мы пришли, говорит маша. мы оглядываемся и видим на небе белёсые ниточки счастья и солнечные лучи, подмигивающие сквозь кроны деревьев. маша складывается клубочком в тайной комнате нашей души и просит рассказать сказку. слушай, маша. ты мой друг, и я люблю тебя, и в моей комнате и в моём сердце для тебя всегда найдутся тёплый плед и тёплый разговор: ведь мы плюём на телеологичность сознания и не будем ждать семь печатей второго пришествия. сейчас ты спишь, маша, но мы ведь обязательно встретимся - в час, когда уже можно отличить белую нитку от голубой, на расстоянии трёх красных цифр календаря от звука склянок фото-финиша. значит, до встречи, маша, и спокойной ночи.
 

Lettres d'amour

Письмо № 6:

"Здравствуй, мой ангел, люблю тебя больше жизни, и счастлив любить тебя, вот он, крик сердца, что принадлежит тебе навсегда, и что думает лишь о тебе и дышит лишь тобою. Жду с лихорадочным нетерпением твоего письма и не понимаю, что может значить эта задержка.
В 4 часа пополудни я вернулся домой совершенно без ума от тебя, мой страстно любимый ангел. Ты должна была увидеть это в моих глазах, как и я увидел то же в твоих. Мы опять едва удержались, чтобы не броситься друг на друга. Скажи мне, что ты со мною сделала?"
(Санкт-Петербург, суббота, 6/18 января 1868, в 10 утра).



Письмо №48:

"Весь день был так занят, что только сейчас могу наконец приступить к любимому моему занятию. В мыслях я ни на мгновение не покидал мою обожаемую шалунью, и встав, первым делом поспешил со страстью к любезной карточке, полученной вчера вечером. Не могу наглядеться на нее и мне бы хотелось броситься на моего Ангела, прижать его крепко к моему сердцу и расцеловать его всего и везде. Видишь, как я тебя люблю, моя дорогая, страстно и упоенно, и мне кажется, что после нашего грустного расставания мое чувство только растет день ото дня. Вот уж точно я тобою только и дышу и все мысли мои, где бы я ни был и что бы я ни делал, постоянно с тобою и не покидают тебя ни на минуту."
(Петербург, понедельник 6 марта 1867, 11:30 вечера)



Письмо №168:

"Здравствуй, милый ангел, я люблю тебя и счастлива тебя любить. Мне приснился волнующий сон, мне снилось, что мы целуемся. Если бы это было наяву! Я могу думать только о счастье увидеть тебя снова и это переполняет меня всю. Люблю тебя. Мои мысли следуют за тобой в Варшаву. Надеюсь, что ты приехал не очень усталым и телеграфируешь мне. Как меня тянет к тебе и как мне хочется тебя, дуся мой, моя жизнь, мое все. Я чувствую себя привязанной к тебе и влюбленной в тебя, как никогда, и могу думать только о той минуте, когда через 5 дней тебя увижу. Целую, люблю, обнимаю тебя всего страстно, дуся мой, мое все. Господь с тобой!"
(Петербург, суббота, 29 июня 1870, 10 утра)



Письмо №25:

"Здравствуй, мой Ангел, я люблю тебя больше жизни, и все мое существо, что принадлежит тебе, более чем когда-либо переполнено любовью и нежностью к тебе, моя обожаемая шалунья. Вот каков для меня результат нашего вчерашнего восхитительного вечера, а этой ночью мне снилось, что наша мечта исполнилась и что мы на вершине счастья. Сможет ли она действительно однажды воплотиться в реальность?
Все, что ты говоришь мне – это именно то, что я испытываю сам, ибо мы любим друг друга одинаково, страстно и яростно, и в голове у нас лишь одна мысль - это наша любовь, что составляет нашу жизнь.

Все остальное для нас не существует, и мы одинаково счастливы тем, что чувствуем себя полностью поглощенными друг другом. Я не удивляюсь более, что у нас был одновременно один и тот же сон. Да сжалится над нами Бог и да позволит однажды сбыться нашей мечте! Ах, Ангел мой, меня тянет домой донельзя, и я теперь уже весь дрожу от нетерпения в ожидании сегодняшнего вечера и нашего бингерле. Вместо сего письма я сам хотел бы полететь к тебе и очутиться в твоих объятиях. Люблю тебя больше, чем жизнь. До свидания. Твой навсегда."
(Санкт-Петербург, воскресенье, 28 января/9 февраля 1868, в 10:30 утра).



Письмо №301:

"Наша встреча на Садовой была лучом полуденного солнца, ты был так красив в гусарской каске, и я гордилась своим воображаемым мужем, а потом я потеряла тебя на Невском, и так расстроилась, что ты не заметил меня под аркой, как можно быть таким рассеянным. Но как же было хорошо очутиться в объятиях друг друга и забыть весь мир потом, дома. Ты не видел меня на площади, ты был слишком далеко от меня, и это заставило меня грустить. Обнимаю тебя и люблю страстно, ангел мой, мое все. Да хранит нас Бог. Люблю тебя. Твоя навсегда."
(Санкт-Петербург, четверг, 11/28 ноября 1871, в 1 час пополудни).

Almost true

А сюда я буду, пожалуй, писать короткие информационные сообщения, в которых не будут описаны шумные сборища и уютные посиделки, прогулки в лесных массивах города Москвы и поездки по автострадам ближнего Подмосковья, посещения картинных галерей и вылазки на крыши станций столичного метрополитена, буги-вуги на подоконниках и созерцательные разговоры на балконе, виды осеннего предзакатного неба и буро-золотистые пейзажи лиственных деревьев, восторги случайных встреч и печали долгих проводов, нездешний уют тёплых домашних снов и зябкая промозглость ранних подъёмов, шумное веселье дружной компании и неслышная сосредоточенность одиночества, догоризонтная бесконечность дел и свист утекающего сквозь пальцы времени, захламлённость только что снятой квартиры и зримая очевидность перемен в ней, усталость тридцатичасового марафона бодрости и усталые глаза подруги напротив, сила воли и слабость духа, сложность жизни и странность смерти, две плоскости страха и один луч надежды, опавшая грусть листвы и радостный плеск луж, раздражение обсценной лексики и арабская вязь эпистолярного жанра, неприкаянность бытия и удовольствие от неё, краткосрочные поездки в Питер и вечера наедине с отражением в оконном стекле, Икея и Ашан, Галя и Катя, три шкафа планов и пять мешков сил, ощущение безмерной любви вокруг и сиюминутная яма беспричинной тоски, салат "Столичный" и сок "Добрый", папа и мама, брат и сестра, племянник и его щёки, самобичевание прошлым и робкая поступь возможного будущего, ASUS и Samsung, Никита и Серёжа, резкие приступы жалости к себе и внезапная уверенность в успехе, двадцать две клавиши прекрасного в этом мире и семь струн глухой ненависти где-то далеко внутри и вокруг, редкие порывы влюблённости в девушку за соседним столиком и очевидная необходимость изучать поверхность своего ноутбука, обратная связь с Лондоном и необязательное ожидание берлинских писем, пыль веков и сорокалетняя копоть газовой плиты, капли нежности в прикроватных лампах и волшебные переливы света на порванных обоях, наносной трепет отношений и негромкая музыка здравого смысла, километровые письма к несуществующим адресатам и два слова правды от друга напротив, желание дома и отсутствия его, шесть причин жить на этом свете и пять аргументов в пользу бытия Божьего, так и не купленные билеты в театр и неслучившиеся походы в кино, земные поклоны и небесные светила, неизбежность счастья и возможность мечты.
Нет.
Не хочется описывать свою жизнь парой предложений и отсутствием запятых.
Скажу только, что сейчас ноябрь, а я выхожу время от времени на улицу и удивительно редко смотрю сериалы. Сейчас – How I Met Your Mother и Homeland.
Сегодня был благотворительный бал «Детей Марии», на котором я работал оператором, а завтра будет, видимо, много эпистолярного наследия конца восемнадцатого века и бешеных семиклассников на пороге пубертата.
А ещё неплохо бы, наверное, уже в универ зайти.

Profile

asterod
asterod

Latest Month

August 2015
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner